Под Рождество мне приснился сон: низкая, бревенчатая изба, я сижу одна за длинным столом, уставленным объедками. Распахивается дверь, и воспитатель приюта вводит мою маленькую дочь. Я бросаюсь к ней и вижу, что она вся покрыта бурыми коростами по всему телу. Она обхватывает мою шею и шепчет:

Мамочка, пожалуйста, забери меня домой. Я хочу к тебе!!!

Я просыпаюсь от того, что мне не хватает воздуха, как будто каменной плитой придавило грудь.

Я вскакиваю, зажигаю свет, смотрю на часы: четыре часа утра. С тех пор, как французские социальные службы отняли у меня дочь, я просыпаюсь каждую ночь в это время. Семьсот тринадцать ночей ее нет со мной!

Глаза наполняются слезами, так болит сердце, что невозможно вздохнуть! Что еще страшного должно случится? К чему этот сон?

Какой сегодня день? Я ищу взглядом календарь и вижу красивый букет на столе. Значит, сегодня суббота: день, вернее, час нашей встречи с дочкой! Цветы для нее.

Я мысленно вижу низкое, серое здание, с решетками на окнах, каменный четырехметровый дворик «для прогулок», комнату с прозрачной стеной, чтобы надзирателям было всех видно. Здесь проходят наши свидания...

Два часа тебя везут ко мне, а потом, ты возвращаешься в дом лесника, в приёмную семью, где ты живешь уже два года!

Мы по-прежнему не понимаем, почему нас разлучили, в чем мы виноваты и почему кто-то, более важный чем Господь Бог считает, что так нам лучше!

В комнате встреч стоят только детские столы и синие пластиковые стулья. Как правило, в ней встречаются еще пять-шесть пар, таких же мам и их детей. Они почти все Машины ровесницы.

«В чем провинились эти женщины и их дети?» - думаю я во время свидания, с тоской глядя на их застывшие лица. В чем наше материнское преступление, родивших этих малышей и не имеющих права, как , например, мы с дочкой, даже говорить друг с другом на родном языке?

Ювенальная юстиция нам выделила для любви - "Центр встреч", два квадратных метра, и час времени. На большее мы не имеем права!

Я снова ложусь в кровать, подтягиваю колени к подбородку, зарываюсь в одеяло, утыкаюсь в подушку... Сегодня мне надо ехать в этот "Центр", в 20-й округ Парижа на встречу с дочкой. Символика центра - семь маленьких человечков без ног, с поднятыми вверх, как перед расстрелом руками.

- Мама, сегодня суббота? - слышу я издалека твой нежный голосок.

- Не надо идти в садик? Тогда, давай играть в «Сим-сим, открой дверь»!

Ты залезаешь ко мне на кровать, слегка вспотевшая ото сна, с медвежонком в руках, с книжкой, карандашами, кукурузными хлопьями. Ты прыгаешь на свое место у стены, устраиваешься по удобней.

- Маша, я хочу спать, только восемь утра!- прошу я, - почитай пока книжку!

- Хорошо, - с готовностью соглашаешься ты, - мишке буду читать! Слушай, мишка!

Ты открываешь книжку вверх ногами и тычешь пальчиком в строчки. - «Распни его, распни! - кричали злые люди».

- Кого? - спрашиваю я сквозь сон.

- Исуса Христа, - отвечаешь ты. - Помнишь, он шел на гору, а они толкали его, били и кричали: «Распни его, распни!» А он им говорил: «Вы плохие, я же вас лечил!»

«Какая память у трех летнего ребенка!» - думаю я.

- Это сцена из фильма, почему ты запомнила это?

- Потому что Христос хороший, а люди злые, - отвечаешь ты. - А ты, мама, добрая, ты - моя красавица!

Я улыбаюсь сквозь сон.

Ты слюнявишь пальчик на левой руке и переворачиваешь страницу правой ручкой. Потом с треском разрываешь пакет кукурузных хлопьев, они феерверком рассыпаются на моей постеле и ты, как мышка, начинаешь их грызть своими маленькими зубками.

- На, мишка, поешь, только тихо, мама спит! А сейчас я буду рисовать!

Ты берешь карандаш и рисуешь в книжке. Почувствовав подозрительную тишину, я открываю глаза.

- Ой, мама, ты уже проснулась? - говоришь ты, быстро захлопывая книжку.

- Маша, а кто это рисует в книжке?

Ты вскакиваешь на ноги, смотришь на меня с улыбкой и кричишь:Мама, давай играть в «Сим-сим»! Сделай мне гору!

Я оглядываюсь по сторонам: повсюду хлопья, мишка лежит на моей голове, в книжке каляки-маляки, а Маша радостно лезет на мои коленки и кричит: «Сим-сим, открой дверь!»

Это наша игра: я должна быстро вытянуть в стороны ноги, а Маша резко шлепнуться на меня!

-Что ты мне устроила на постели? Цыганский табор! - притворно строго спрашиваю я.

- Мама, сколько тебе лет?

- Хочу, чтобы всегда было двадцать семь!

- Тебе семь лет? Так много? Ты в этом уверена?

- Ах, ты моя болтушка!

«М-а-а-а-м-а, д-а-а-в-а-а-й и-г-р-а-а-т-ь!» - доносится до меня твой исчезающий голосок. Я открываю глаза.За окном темно.

«Мы не можем больше играть, мой ангел! Мы не можем быть вместе! У меня нет больше никаких на тебя прав, у меня есть только обязанность - быть покорной и подчиняться решениям судьи!»- тоскливо думаю я.

...Я снова встаю, иду на кухню. В коридоре трётся о мои ноги проснувшийся кот Мурзик. Я достаю его «Вискас» и кладу в блюдце. Тишина.Ночь.Зябко. Маши нет. Она где-то далеко, в чужой семье, в чужом доме, в чужой кроватке. Семьсот тринадцать дней и ночей без нее...

"Расстояние: версты, мили...

Нас расставили, рассадили, Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли ...."

Я смотрю в окно. У соседей мерцают разноцветные лампочки на елках. Сегодня Рождество. Париж, 2000 год.

Я бреду в твою комнату, беру сумку и складываю в нее приготовленные для свидания: книжки, камешки, ракушки, пустую банку, чтобы наливать воду и играть в «аквариум». Еловую ветку. Свечку, иконку - помолиться, фотоаппарат, чтобы тебя сфотографировать и до следующего свидания смотреть на твое фото, новую шелковую кофточку: подарок тебе на Рождество.

Мне тревожно на сердце... Как будто что-то плохое должно случиться.

Складывая вещи в сумку я думаю: надевают ли тебе шапочку, у тебя слабое горлышко, есть ли у тебя варежки, что это за приемная семья, зачем они все время срывают с тебя нательный крестик?

Слезы снова наворачиваются на глаза. «Машенька, моя любимая девочка, я больше не могу жить без тебя! Когда прекратится этот страшный сон?! За что нас мучают французские судьи? В чем наша вина?»

...Как обычно, я приезжаю к серому зданию раньше времени. Все тот же железный забор, наглухо закрытые ставни на окнах, решетки на дверях "Центра". Вокруг, сумрачные кирпичные постройки окраины Парижа. К забору подьезжают несколько папаш с детьми. Странные на вид, с серьгами в ушах, с коротким «бобриком» на голове, небритые, они привели своих детей на свидание с бывшими женами. С бывшими мамами этих детей.

Цветы, еловая ветка, моя тяжелая сумка оттягивают мне руки. Я без перчаток. Забыла их в машине. Мне холодно, но я боюсь вернуться за ними, чтобы не пропустить тебя. Напряженно оглядываюсь по сторонам.

Вдруг, по дорожке, ведущей к зданию, я вижу тебя - мою девочку! Ты в красной дешевой куртке, без шапочки, у тебя растрепанные волосы и безжизненный вид. Женщина-шофер, привезшая тебя, равнодушно тащит тебя за руку. Ты плетешься за ней как робот, безжизненный взгляд направлен внутрь себя.

Я спешу навстречу, сдерживая слезы и стараясь улыбаться:

- Здравствуй, мой ангел!

Шофер, не обращая на меня внимания, тащит тебя мимо меня в " Центр".

Длинноносая, лохматая психолог открывает железную дверь. Мы входим. Дверь захлопывается. За столом сидит еще одна психолог с приветливо-фальшивой улыбкой. Она записывает нас в журнал. В сопровождении длинноносой мы идем в комнату, где стоит стол и два синих стула. Шофер удобно устраивается у входа.

Я ставлю сумку на стол. Стаскиваю с тебя затхло - пахнущую куртку. Обнимаю и прижимаю к себе. Твое лицо замкнуто и безжизненно. У тебя темные круги под глазами, мокрый нос и нет платка. Как беспризорница, ты вытираешь нос тыльной стороной ладошки. У тебя грязные руки с заусеницами на пальчиках и длинные сломанные ногти. Ты боишься меня обнять, пугливо оглядываешься на водительшу.

- Здравствуй, моя любимая , - целуя тебя нежно, говорю я.

- Как ты?

Мы обязаны говорить только по французски, и я ищу по-французски слова, передающие переполняющие меня чувства. Но я не нахожу их. А ты ни слова уже не понимаешь по-русски. Французские слова застревают у меня в горле, но я улыбаюсь:

- Смотри, что я принесла тебе! Цветы, еловую ветку, я ее срезала в нашем парке. Помнишь наш парк? Сейчас мы будем наряжать ее, сегодня Рождество, я принесла твои елочные игрушки.

- Я знаю, что Рождество, - вдруг тихо и доверчиво говоришь ты по-французски. - Я тебе, мама, посвятила стихотворение.

Ты быстро протягиваешь мне маленькую открытку. Я читаю:

«Мамочка,

Ты мое солнышко,

Ты пчелка,

Ты цветок,

Ты сердечко,

Ты милая,

Мое имя начинается на «М».

Я тебя люблю. Маша».

- Какое чудное поздравление!- целую я дочь. - Спасибо, дорогая!

- Мама, а дочка приёмной семьи - Анжелика мне не разрешает смотреть русские мультики, - вдруг громко и решительно говоришь ты.

- Почему?

- Она говорит, что они - русские и неинтересные...

Я нежно глажу ее по головке.

- Ты знаешь, Анжелика - француженка, она не понимает по русски, поэтому ей скучно. А ты понимаешь свои мультики, и имеешь право их смотреть! Ты попроси ее вежливо, она тебе не откажет!

Маша недоверчиво, снизу вверх смотрит на меня. Я достаю ветку, игрушки, серпантин. - Давай наряжать нашу елку!

Маша лезет в мою сумку, достает шарик, тот цепляется за ее волосы. Я помогаю отцепить, поднимаю волосы вверх. На Машиной шейке нет нательного крестика.

- Машенька, а где твой крестик?

- Отец приёмной семьи снял его, - отвечает она виновато.

- А зачем? Это твой крестик, он всегда должен быть на тебе.

- Но я не могу его достать, он положил его на шкаф...

К нам приближается длинноносая.

- Что вы делаете? Здравствуй, Маша, как дела? Какая красивая ветка! Твоя мама всегда что-нибудь придумает для тебя, - говорит она монотонно.

- По первому образованию я воcпитатель детского сада, - говорю я. Длинноносая удивлена.

- Правда? Ну, да это неважно. Что тебе, Маша, мама принесла? Она по-хозяйски, бесцеремонно заглядывает в мою сумку.

- Что это, свечка? Зачем? Помолиться? Нет, нет, зажигать нельзя, может быть пожар. Ну и что, что Рождество? Нет, мадам, молитесь без свечки! Ты, Маша, веришь в Бога? Странно, бога же нет! А что ты, Маша, совсем не улыбаешься, не рада видеть маму? А это что? Фотоаппарат? Здесь нельзя снимать!

- Почему?

- Здесь наши стены, стулья, здесь другие родители.

- Но я же не родителей буду снимать! Я сниму Машу для наших родственников, они не видели ее два года!

- Ну хорошо... Только одно фото!

- Вы нас снимете вдвоем?

Маша нежно обнимает меня за шею.

- Что ты, Маша, никогда не улыбаешься, улыбайся!- пристаёт длинноносая. Куда здесь нажимать? Меня уже другие родители ждут, вы здесь не одни! Ну вот, готово!

Я благодарю ее.

- Я к вам еще подойду, это моя работа - наблюдать за вами.

- Мама! Я тоже хочу тебя снять! - перебивает Маша длинноносую.

Она берет фотоаппарат. Я улыбаюсь. Маша щелкает. Наша ветка неожиданно падает на пол. Игрушки и шары катятся в разные стороны. Одна звездочка разбивается...

Маша расстроена.

- Такая красивая звездочка была...

- Ничего, - бодро говорю я, - у нас дома их много! Мы собираем на листок осколки и несем в туалет.

- Я хочу пи-пи, - шепчет Маша.

- Давай! - Я пользуюсь возможностью побыть с дочкой вдвоем, щелкаю задвижкой и помогаю ей с колготками.

Она грустно смотрит на меня.

- Мама, ты заберешь меня сегодня домой? - с надеждой шепчет она. - Я хочу быть с тобой на Рождество!

Я целую ее ручки, головку, лобик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. - Ты понимаешь, почему нас разлучили? - спрашиваю я.

- Да, - говорит она по-взрослому. - Это из-за Патрика, он злой, он меня не любит. А ты, мама, хорошая. Я люблю тебя. Но, все решает судья!- повторяешь ты чьи то заученные интонации.

Я вспоминаю бесстрастное лицо нашей судьи....

Я подтягиваю твои колготки и поднимаю платьице. Ужас охватывает меня: кожа Маши на спине, ногах, на животе покрыта красными коростами, кое-где они кровоточят.

- Что это, Маша? - еле выдыхаю я.

- Не знаю, это давно... Мне больно! - морщится Маша и с силой чешет ножку.

- Не чеши, не чеши! - от растерянности я не знаю что делать?- Что же это такое? Это похоже на экзему! Почему они тебя не отвели к врачу! У тебя всегда была нежная кожа, - бормочу я в панике . Это какой-то кошмар! Мне хочется только одно: схватить мою дочь в охапку и бежать, бежать, бежать без оглядки!

Снаружи кто-то резко дергает дверь.

- Вы здесь, мадам? - слышу я высокий голос длинноносой.

- Здесь! Я открываю дверь. Она с подозрением смотрит на нас.

- Ваше свидание закончилось, водитель социальной службы ждет, надо уважать ее время.

Собирайся! - приказывает она моей дочери.

- У нее экзема по всему телу! - кричу я.

- Ну и что, не страшно, приемная семья сделает все, что нужно. Собирайте вещи, свидание окончено!

- Оставьте нас еще на несколько минут, - прошу я. Оставьте нас вдвоем!

Длинноносая недовольная отходит от нас.

Я беру Машу на колени, крепко прижимаю к себе ее несчастное, покрытое кровоточащими корками тельце и шепчу:

- Ты - моя самая любимая девочка на свете, я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы мы были вместе! Ты будешь со мной! Ты веришь мне?

- Верю, - безнадежно говорит Маша. - Я буду ждать!

Она крепко прижимается ко мне. Короткий поцелуй. Я даю ей цветы и ветку с игрушками. - Помни, что я тебе обещала! - говорю я на прощанье.

Женщина-шофер тащит Машу за руку к выходу.

Помертвевшим взглядом я смотрю им вслед...

Все сбылось, как в утреннем сне....

Вернувшись домой, я беру чистый лист бумаги и, отдавая себе отчет за каждое слово, пишу:

"Министру юстиции Франции

Амели Леклерк.

Госпожа министр,

Противозаконное разлучение со мной моей маленькой дочери Маши и недопустимое ее содержание у неизвестных мне людей, это - нарушение всех статей Европейской Конвенции по правам ребенка!

КОГДА ФРАНЦУЗСКИЙ СУД ПОЛОЖИТ КОНЕЦ СТРАДАНИЯМ МОЕЙ ДОЧЕРИ?

Ставлю Вас в известность, что после получения Вами этого заказного письма, я ОБЪЯВЛЯЮ ГОЛОДОВКУ, ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МОЯ ДОЧЬ НЕ БУДЕТ СО МНОЙ!"

...Ответа на мое письмо не последовало, я начала голодовку, которая длилась 18 дней.

 

Скачать: "СВИДАНИЕ" /Глава из книги Наталии Захаровой "Верните мне дочь"/